Архивная лихорадка и задачи историков в постсоветской эре

Вопрос рыночного «предложения» в об­ласти новых исследовательских возмож­ностей в бывшем СССР — лишь   часть проблемы. В этой работе я остановлюсь на некоторых проблемах, поднятых в связи с поведением западных покупателей, и скон­центрирую внимание преимущественно на вопросах, связанных с архивами в постсо­ветском государстве. Пресса и другие сред­ства массовой .информации способствуют развитию так называемой ментальности «золотой лихорадки», обнародуй сенсацион­ные находки в архивах; кроме того, за­рубежные издатели ведут борьбу за полу­чение прав на публикацию таких находок, как дневники Йозефа Геббельса (из Россий­ского государственного архива)*, материа­лы российской разведки по убийству Троц­кого, берлинскому кризису 1961 г., кариб-скому кризису и другим «горячим» темам. Частые сообщения об открытиях в ведомст­ве генерала Дмитрия Волкогонова привле­кают большое внимание; последний при­мер — требование признать Альджера Хис-са невиновным в шпионаже против Совет­ского Союза, а затем отказ от этого тре­бования. Политики в США и Европе также нагнетают атмосферу такими средствами, как недавняя кампания поиска следов аме­риканских военнопленных в СССР. То, что это произошло во время предвыборной пре­зидентской кампании и вовлекло одного из основных претендентов, показывает, как неакадемический подход часто приводит к хаосу и определяет условия научной работы в архивах. И здесь лица, играющие значитальную роль в отношениях между Рос­сией и Соединенными Штатами, также обратились с просьбой (если не сказать, оказали давление) к организации Волкого-нова обнародовать последние архивные на­ходки. Предъявленные претензии и тре­бования были неразумными и малоплодо­творными, учитывая физическое и финансо­вое состояние постсоветских архивов и то, до какой степени малое представление име­ют даже сами работники архивов о том, что в них хранится. В течение многих лет, во время которых архивы находились под эгидой НКВД, очень мало ученых имело доступ к фондам и описям и многое оставалось вне досягаемости даже для са­мих работников архивов.

Что бы ни случилось, как, например, недавняя борьба за власть вокруг Ельцина, особенно в Министерстве иностранных дел, Министерстве обороны и службах разведки, интерес зарубежных ученых использовался в интригах одним или другим государствен­ным деятелем для сохранения своего поста путем усиления, как ему представляется, эффективного зарубежного покровительства или, по крайней мере, связей, которые мож­но будет использовать в будущем. Кроме то­го, в контексте обвинений и встречных об­винений в сотрудничестве с различными секретными службами в Восточной Европе постсоветская политика почти во всех го­сударствах бывшего Союза была отравлена вопросами вины и предательства. Дело Альджера Хисса и его последствия (см. пу­бликации «New York Times» и «Nation») показывают насколько могут быть подвер­жены наши ученые и политики подобным обвинительным кампаниям. Здесь наше по­ведение также будет оказывать влияние на наших постсоветских коллег.

Давление из-за рубежа с целью полу­чения, часто за валюту, сенсационных ма­териалов —лишь часть проблемы; сущест­вует также давление из-за рубежа с целью предотвратить выдачу материалов, также мешающее нормальной работе постсовет­ских архивов в то время, когда финансовые проблемы сделали их незащищенными от подобного давления. Например, зарубежные правительства выступили с протестом про­тив обнародования материалов, которые рассказывают о советском финансировании политических партий или раскрывают со­трудничество известных политиков с совет­скими гражданами, оказавшимися шпиона­ми либо доносчиками. Неудивительно, что исследователям доступ к этим материалам закрыт. Кроме того, иностранные архивы заявляют права на так называемые «тро­фейные архивы», захваченные Советской Армией в последние месяцы второй миро­вой войны и позднее. Понятно, что у более состоятельных немцев и французов больше шансов получить подобные материалы, чем, скажем, у поляков (потерявших львиную долю своих разведывательных материалов), чехов или венгров. Как бы ни было не­справедливо финансовое преимущество за­падноевропейских стран, неопределенный статус огромной части основного собрания делает нежелательным для работников ар­хивов обнародовать документы, способные нарушить международные связи и умень­шить ожидаемую помощь Запада совмест­ным проектам и публикациям.

Нас подстерегают и другие опасности, но и здесь некоторые из этих ловушек могут быть поставлены нашими коллегами. Множество проблем — следствие жадности и беспринципности западных специалистов, которые пытаются договориться об огра­ничении доступа к фондам обычно в обмен на компьютеры или просто деньги; в других случаях вступают в игру политические и идеологические союзы,   заключающиеся между учеными и архивами, которые тоже заканчиваются ограничением других уче­ных, не разделяющих их   политические взгляды. Подобные сражения уже возника­ли вокруг большинства публичных и хорошо финансированных предприятий: особенно консервативные ученые и комментаторы пы­тались оказывать давление на финансирую­щие организации с тем, чтобы отказать в финансировании проектов, в которых прини­мают участие историки-«ревизионисты». Бу­дем надеяться, что это последний отголо­сок холодной войны, отравлявшей академи­ческую атмосферу.

Крушение Советского Союза создало и другой ряд потенциальных проблем, кото­рые начинают вступать в игру. Я имею здесь в виду то, что раньше называлось «нацио­нальным вопросом», принявшим сегодня но­вую форму. Некоторые украинские ученые сообщили о том, что им было отказано в доступе к архивным материалам в Москве, которые касаются вопросов российско-укра­инских отношений. Пока что трудно ска­зать, как широко распространена подобная практика и в какой степени она является отражением не столько антиукраинских настроений среди архивных работников, сколько предпочтением «валютных» ино­странцев собственным исследователям; в любом случае, эти известия вызывают тре­вогу. Нетрудно представить, что иностран­ным специалистам, исследующим темы, по разным причинам нежелательные для ны­нешних правительств России, Украины и других государств-преемников СССР, могут отказать или ограничить доступ к архивам. Все постсоветские государства сейчас пе­реписывают свою историю, и в значительной степени эта история — от России до Литвы и Узбекистана — формируется под влия­нием разного рода националистических ус­тановок. Если некоторые ультранациона-листически настроенные ученые-эмигранты будут оказывать все большее влияние на своих коллег в постсоветских государствах, что особенно вероятно в тех случаях, когда у последних есть большая диаспора, их политические приоритеты и сведение личных счетов могут резко осложнить ситуацию для исследователей и архивистов.

Можно понять русских и других восточ-ноевропейцев, стремящихся в первую оче­редь переписать свою политическую исто­рию после десятилетий «белых пятен» и фальсификаций, но менталитет «золотой ли­хорадки» также оказывает влияние на при­роду вопросов, исследуемых иностранными специалистами. В списке, представленном «экспертами по СССР» газете «Нью-Йорк тайме» в ответ на вопрос о том, какие темы они хотели бы исследовать в архивах, фигурировали старые клише типа: был ли дед Ленина евреем, перешедшим-»-B’право­славие? была ли у Ленина -любовная связь с Инессой Арманд? какой анекдот, расска­занный Осипом Мандельштамом, в резуль­тате привел к его смерти в лагерях? как умер Сталин? был ли СССР замешан в смер­ти президента Кеннеди? был ли отдан приказ КГБ болгарской разведке организовать убийство папы Иоанна Павла II? В то время как эти вопросы наверняка интересны читателям изданий типа «Нэшнл инквай-рер» (т. е. «желтой прессы».— Прим. перев.) или «Ю Эс Эй тудэй», они отражают падение научных стандартов и поворот к стряпне худших сортов исторической бел­летристики.

Эти ответы также отражают некоторые тревожные тенденции, которые могут ока­зать серьезное влияние на академическую культуру, в которую сейчас вступают наши студенты и аспиранты. Во-первых, «архив­ное золотое дно» усилило интерес к со­ветскому периоду и уменьшило интерес к предыдущим эпохам, особенно допетровской и XVIII в., и даже к годам поздней импе­рии. Почти все сенсационные находки от­носятся к советскому периоду русской и восточноевропейской истории (1917-й и поз­же — в Российской империи, 1945-й и поз­же—в Восточной Европе). Во-вторых, ис­следования советского периода, благодаря нагнетанию интереса прессой, издателями и некоторыми учеными, концентрируются чересчур сильно на высших эшелонах вла­сти. Конечно, в этой области есть много вопросов, на которые предстоит ответить, но не следует предавать забвению, возвра­щаясь к «кремлеведению», недавние серьез­ные достижения в области социальной, экономической, культурной истории, а также истории отдельных регионов, исследования, выходящие за рамки узкого интереса к московской элите. В-третьих, стремясь до­браться до архивов как можно скорее, мы, похоже, забываем имеющуюся историогра­фию, особенно некоторые ставшие класси­ческими работы, исследующие эпохи рево­люций, гражданских войн и межвоенные периоды. Мы возвращаемся из архивов, ду­мая, что открыли Америку, а на деле часто (пусть и большим числом деталей) повто­ряем выводы наших предшественников, ос­нованные на внимательном прочтении до­ступных материалов прессы и официальных документов. Как ни скудна историографиче­ская традиция советского периода, осо­бенно в сравнении с предыдущими эпохами, историческая наука не сможет продвигаться вперед, если мы будем пребывать в неве­дении по поводу достижений предшествен­ников.

Частично эти тенденции объясняются сравнительно малым числом специалистов по советской истории, у которых есть на­стоящий опыт работы в архивах, но это не главная причина. Скорее, мы являемся сви­детелями широко распространенного пара­лича критического исторического мышления. Во-первых, мы обращаемся к архивам с уверенностью в том, что истина лежит имен­но там и что она лишь нуждается в пере­работке в статьи и книги. Мы не только не выполняем своей обязанности учить сту­дентов обращаться с историографическими материалами или уже имеющейся архивной справочной литературой (прежде всего со­зданной огромным трудом Патриции Грим-стед), мы также не поощряем наших уче­ников формулировать исследовательские во­просы. По крайней мере создается именно такое впечатление, когда бесчисленные до­клады на конференциях и журнальные статьи полны захватывающего материала, но не формулируют никаких выводов и, похоже, были написаны с установкой, что представление новых архивных материа­лов — это все, что нужно для написания истории. Короче, доступ к архивам заменил воображение. Хочется задать вопрос: «Ну и что?»

Во-вторых, историки советского перио­да оказались загипнотизированными пением сирен бывшего Центрального партийного архива и сейчас молятся об открытии две­рей архивов КГБ не только для горстки ученых, в основном из России, которые сейчас там работают. Несмотря на много­численные предупреждения ведущих исто­риков о том, чего не следует ждать и о том, что нас наверняка ждет множество пробе­лов (см. комментарии Роберта Конквеста в AAASS Newsletter и доклад Теренса Эммонса в Stanford Historian), мы про­должаем безоговорочно принимать то, что мы находим в архивах, за истину и отбра­сывать то, что не найдено или было найдено в «менее значительных» архивах — как буд­то мы не живем в эпоху, когда, казалось бы, окончательно разрушена вера в архивный позитивизм. Непартийные архивы, как, на­пример, архив бывшей Советской Армии, где мне довелось работать, а также нацио­нальные архивы за пределами Москвы пока что гораздо менее популярны, несмотря на потрясающе богатые материалы по мно­жеству периодов и тем. Мы лишь укрепим «москвоцентристскую» и «партоцентрист-скую» версии истории, которые преоблада­ли в нашей профессии по советскому перио­ду, если мы не будем активно поощрять наших учеников работать за пределами быв­шей советской столицы. Это, конечно, будет означать необходимость большей языковой подготовки и больших горизонтов вообра­жения. Здесь опять мы оказываемся не на высоте. Понятно, что у немногих исследо­вателей есть достаточно архивного опыта по темам эпохи после 1917 г., и многие наши ученики быстро обгонят нас по знанию «прекрасного нового архивного мира», но мы должны предпринять коллективные уси­лия для поддержания высоких стандартов нашей научной дисциплины и не позволить наводнения журналов и издательств плохо написанными архивными исследованиями.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector